Авария на Чернобыльской АЭС разделила жизнь сотен тысяч граждан нашей страны на до и после. В результате взрыва атомного реактора были вынуждены спешно покинуть свои дома около 115 тысяч человек — жителей близлежащих к электростанции населенных пунктов. Но наибольшему риску радиоактивного облучения после взрыва подвергались те, кто непосредственно участвовал в ликвидации последствий аварии. «СА» рассказывает о Расуле Шангирееве, который был дозиметристом в роте радиационной разведки.
Детство и юность Расула Набиевича прошло в Дагестане, в городе Каспийск. Там он окончил школу, затем профтехучилище № 1 по специальности «фрезеровщик».
— На мой выбор профессии оказал влияние отец: он всю свою жизнь проработал на одном из военных предприятий «Дагдизель», — говорит Расул Шангиреев. — Работа фрезеровщика сложная, здесь важны точность, внимательность, логическое мышление, терпение. Работа над иной деталью требует много времени и филигранной техники.
Кроме ПТУ, Расул в 1975 году окончил еще и оркестровое отделение музыкального училища по классу трубы. Но посвятить себя музыке не получилось — из жизни рано ушел отец. Расулу после восьмого класса пришлось идти работать на завод, чтобы материально помогать маме растить своих младших братьев. Но музыка продолжала присутствовать в жизни нашего героя — он играл на трубе в заводском оркестре.
Содержание- Люди особого риска
- Немирный атом
- «Четвертак»
— Когда случилась трагедия в Чернобыле, все понимали, что без привлечения запасников не обойдется. Молодых солдат срочной службы туда не направляли, оставались мы — военнообязанные, отслужившие срочную службу и находящиеся в запасе. У меня, как у высококлассного специалиста-фрезеровщика, на военном заводе была бронь. Но когда в сентябре 1986 года я, сержант запаса, прибыл по повестке в военкомат, оказалось, что отправлять в Чернобыль практически некого. И я вызвался сам. Такое было у нас воспитание: кто, если не мы, должен спасать людей, свою страну от этой беды? Меня и еще человек пятнадцать таких же запасников из Махачкалы направили в Майкоп на переподготовку. Мы месяц изучали устройство дозиметров, принципы работы и в октябре 1986 года были направлены в чернобыльскую зону, — рассказал Расул Набиевич.
Выгрузившись из поезда на железнодорожной станции и пересев в крытые ЗИЛы, они прибыли ночью в село Ораное Иваньковского района Киевской области, которое находилось в 30-километровой зоне от самой станции. Их разместили в больших сорокаместных палатках. На следующее же утро — подъем в пять, завтрак и приказ: «По машинам!»
— Нам выдали «лепестки» и повезли непосредственно на территорию Чернобыльской АЭС. Помню первое впечатление — вокруг был мир, словно потерявший краски, все серое: и здания, и земля, и асфальт вокруг, и даже небо… — делится Расул Шангиреев.
Немирный атомВ составе Киевской бригады химзащиты он был командиром роты радиационной разведки, которой предстояло работать на третьем блоке. В его задачу входило делать замеры радиационного фона в помещениях сильно разрушенного блока, вносить данные в журнал и затем передавать их командиру роты.
— Я работал с ДП-5 — это войсковой малогабаритный дозиметр-рентгенметр, он использовался для измерения уровня гамма-излучения и радиационной зараженности поверхностей: стен, пола, металлических конструкций. Затем эти данные использовались для расчета — сколько по времени на этом участке можно было производить работы по дезактивации, — объясняет ликвидатор аварии.
По нормам за один рабочий день человек должен был получить не более 1,5 рентгена. Сильнее всего «фонил» бетон стен четвертого блока. Уровни радиации (и, соответственно, дозы) в пределах всей 30-километровой зоны вокруг станции и четвертого реактора в 1986 году значительно различались — от нескольких миллирентген в час на южной границе зоны до сотен рентген в час в некоторых местах на территории самой АЭС.
Несмотря на наличие прибывшей современной техники, главной движущей силой процесса дезактивации были люди, которые своими руками исправляли последствия чудовищной катастрофы. По словам Расула, именно они получили страшные дозы радиации. Основная и самая опасная часть работы была выполнена в 1986–1987 годах. В этом сражении с последствиями аварии участвовали свыше 240 тысяч человек.
— Мы, рота радиационной разведки, всегда шли первыми. Прежде чем отправлять на работу людей, дозиметристы замеряли уровень радиации и составляли картограмму радиоактивной зараженности местности или объекта. Сегодня трудно рассуждать о целесообразности некоторых видов дезактивации на территории самой станции — при высоких затратах труда и времени эффективность работы ребят зачастую сводилась к нулю… После всех работ и замеров через несколько дней, а иногда и часов радиационный фон внутри обработанных помещений поднимался вновь до исходного первоначального уровня, — сетует Расул Набиевич. — Главная причина была в том, что продолжал действовать источник заражения — реактор, который постоянно выбрасывал из своего чрева радиоактивные вещества.
Ликвидатор хорошо помнит, как в первые же дни пребывания на станции увидел среди развалин четвертого блока нефритовый стержень — он был цвета пепла. А еще помнит, какое впечатление на него и его сослуживцев произвел рыжий сосновый лес протяженностью в несколько километров — от самой станции до Припяти…
Эдуард Лаутеншлегер/Советская Адыгея «Четвертак»Максимальная доза радиации, которую позволялось набирать ликвидаторам, — 25 рентген. Порог острой лучевой болезни, грозящей летальным исходом, — на уровне 100 рентген, или 1 грей. Каждый день дозиметристы вписывали в личные карточки полученные дозы, и когда общая суммарная цифра превышала норму, работа специалиста в зоне прекращалась.
— Мне довелось побывать и в городе-призраке Припяти, и в других населенных пунктах — деревеньках, хуторах… Нигде ни души, как на кадрах о войне все выглядело: дома открыты, окна нараспашку, чьи-то вещи так и остались висеть на бельевой веревке, в песочнице брошенные детские игрушки, — вспоминает Расул Набиевич. — Время там будто остановилось. Даже пения птиц не было слышно. И всюду радиоактивная пыль. Увидеть ее без дозиметра невозможно, но она давала о себе знать сухостью, горечью во рту и постоянной жаждой.
Его командировка была рассчитана на шесть месяцев, но уже 30 октября Расулу объявили, что суммарно он уже набрал 25 рентген (ликвидаторы между собой называли эту цифру «четвертак»), и это значило, что его отправляют домой.
Вернувшись в Махачкалу, Расул приступил к своей обычной работе на военном заводе. А в 1990 году принял решение о переезде в Майкоп — уж очень понравился ему наш город.
Устроился на завод «Точмаш», где его, фрезеровщика шестого разряда, приняли с большой радостью. Но пепел Чернобыля — радиация уже давала о себе знать: стало подводить здоровье, и Расул вынужден был уйти по инвалидности с любимой работы, которой он посвятил более тридцати лет жизни. Перешел с третьей группы инвалидности на вторую — нерабочую.
В 1996 году, спустя десять лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС, Расулу Шангирееву вручили орден Мужества. Церемония прошла в торжественной обстановке в Доме правительства республики.
— Для меня апрель — месяц особенный: я родился 21 апреля и в апреле же произошла авария на Чернобыльской АЭС, — отметил наш собеседник. — Сама эта дата — День памяти жертв Чернобыля — для меня тоже очень важна. Каждый год я хожу к памятнику ликвидаторам аварии на ЧАЭС, возлагаю к его подножию цветы. В этом году неважно себя чувствую, но обязательно приму участие в митинге, чтобы почтить память уже ушедших из жизни товарищей. Несмотря на смертельную угрозу, мы сделали все возможное — с честью выполнили свой долг.
P. S. Из Адыгеи на ликвидацию аварии на Чернобыльской АЭС в период с 1986-го по 1990 год было направлено около восьмисот офицеров, прапорщиков, солдат срочной службы, а также граждан, призванных из запаса.
